02 Апреля, 2020 Четверг

"Романами Короткевича зачитывалось моё поколение". Актёр молодёжного театра Андрей Бордухаев-Орёл о книге, которая его создала

  • 26 мая 2016 Культура Русский 0

    Рубрика «Время «Ч» про­должается. Вместе с гомель­чанами мы читаем книги, ко­торые их больше всего впе­чатлили, повлияли на жизнь. И сегодня говорим о романе «Каласы пад сярпом тваім» Владимира Короткевича с ак­тёром Гомельского городско­го молодёжного театра Андре­ем Бордухаевым-Орлом.

    — Я с детства люблю Корот­кевича. Роман «Каласы пад сяр­пом тваім» прочёл в 17 лет. Так увлёкся, что отрывался только чтобы поесть и поспать. Ещё раньше, лет в 14, прочёл «Чор­ны замак Альшанскі», «Дзікае паляванне караля Стаха». Но именно после «Каласоў» сра­зу захотелось каких-то сверше­ний. А ещё пойти на историче­ский факультет, изучать бело­русское прошлое. После это­го романа я окунулся в биогра­фии Короткевича. Очень понра­вилась книга Адама Мальдиса. Они с Владимиром Семёнови­чем дружили, поэтому Маль­дис очень точно смог передать характер своего героя, его мыс­ли и чувства. Это очень впечат­ляет. После «Каласоў» я и сти­хи стал писать на белорусском. Если честно, книга помогла мне стать тем, кто я есть. Она меня во многом сделала как человека.

    Этот роман был флагманом для нашего поколения. Ког­да я поступил в Белорусскую академию искусств, пример­но 70% людей, с которыми я общался, его читали. И для всех он стал символом Белару­си, как и всё творчество Корот­кевича. Ведь тогда, в конце 80-х — начале 90-х, формиро­валось новое поколение бело­русов, к молодёжи пришла сама мысль о том, что белорусский язык — это их язык, белорус­ская культура — это их культу­ра. Мы тогда общались на языке Короткевича. Цитировали фра­зы из его книг, в том числе и из «Каласоў». Примеряли на себя обстоятельства романа, пере­кладывая их на то, что проис­ходило с нами.

    Мой преподаватель по сце­нической речи Илья Львович Курган был хорошо знаком с Владимиром Короткевичем. И очень часто рассказывал, как сам писатель относился к этой книге. Она была целью всей его жизни. Владимир Семёно­вич обычно носил свои руко­писи в портфеле, с которым редко расставался. И когда они с Ильёй Львовичем встреча­лись на улице, он похлопывал по этому портфелю и говорил: «Хлопцы, вось гэта хрэстама­тыя! Гэта будзе ўсё!». К сожа­лению, вышли только две кни­ги. А Короткевич задумывал написать гораздо больше. Но даже то, что он успел сделать, — большое наследие для всего белорусского народа. Потому что такой эпохальности, тако­го монументального раскры­тия белорусского самосозна­ния я больше нигде не встречал. Сразу становится понятно, что Беларусь — это не часть чего-то, а самостоятельная страна. Мы, как и русские, и англичане, можем гордиться своей истори­ей. Потому что она у нас была.

    Короткевич для белорусов сделал примерно то же, что Генрих Сенкевич для польско­го народа. Он сумел увлечь не одно поколение белорусской историей, осознанием того, что у нас всё есть и мы не задвор­ки Европы.

    — Вы сказали, что хотели связать свою жизнь с исто­рией. А сейчас играете в теа­тре…

    — В 9 лет я попал в теа­тральную студию при Дворце пионеров. И тогда у меня поя­вилась мечта стать актёром. Был порыв поступать на исто­рический, но после 11 клас­са я поступил в Гомельский госуниверситет на филологи­ческий факультет. Проучился там один курс. Однако от судь­бы не уйдёшь. И через год я всё равно поехал в Минск и посту­пил в Белорусскую государ­ственную академию искусств на театральный факультет.

    — Доводилось ли играть персонажей из произведений Владимира Короткевича?

    — Никогда, к сожалению.

    — А кого бы вы сыграли из этой книги?

    — На роль главного героя уже не подхожу по возра­сту. Но я бы с большим удо­вольствием сыграл «старога Загорскага-Вежу». Для меня это воплощение мудрости, уверенности в себе. Персонаж, на которого можно равняться. Мы все приходим к тому воз­расту, в котором встречаем в книге Вежу. И хочется стать именно таким человеком… Если у меня это получится, я буду очень счастлив.

    — Всё же как вы представ­ляете главного героя?

    — Вообще в «Каласах пад сярпом тваім» нет, на мой взгляд, персонажей, которые символизируют добро и зло. Они все неоднозначные. И Алеся Загорского невозможно представить без людей, кото­рые его окружают. Это рассказ о том, как личность главного героя формируется и как это связано с другими людьми. Он постепенно становится с ними одним целым. Все его поступ­ки вытекают из взаимоотноше­ний. Себя я с главным героем ассоциировать не могу. Быва­ет, что читаешь книгу, скажем, о д’Артаньяне, и прям пред­ставляешь, что ты — это глав­ный персонаж. Здесь такого нет. Вся книжка целиком — это ты. И все люди, и даже приро­да. Твоё отношение к жизни, скажем так.

    — Доводилось слышать от опытных педагогов, что такие большие по объёму рома­ны, как «Каласы пад сярпом тваім» или «Война и мир», подростки уже не в состоянии прочесть и осмыслить. Им в школьной программе нужно что-нибудь попроще.

    — Получается, что нужно всё упростить, чтобы людей сде­лать проще? А смысл литера­туры и искусства в том, чтобы раздвинуть сознание, не заго­нять человека в рамки. Возвы­сить даже. Знаете, мне очень понравилась одна рецензия на творчество Бориса Акунина. Там была такая фраза: не быва­ет плохих жанров, бывает пло­хая литература. Акунин тоже такие книги пишет не тонень­кие. И тем не менее произведе­ния его нарасхват.

    Кстати, «Каласы пад сярпом тваім» можно сравнить с «Вой­ной и миром». Но «Война и мир» всё-таки читается тяже­ловато, потому что там свое-образный язык, привязанный к эпохе. И роман Толстого мож­но спокойно разделить на три книги — в одной будет описы­ваться война 1812 года, в дру­гой — любовная тема, в тре­тьей — гражданская. Сделать то же с «Каласамі пад сярпом тваім» не получится. Там невоз­можно что-то выбросить. Дей­ствие завязано, как цепочка. Водно целое соединены серьёзная философская идея и увле­кательный сюжет. Говоря совре­менным языком, «Каласы пад сярпом тваім» — это экшн.

    Роман написан отличным языком. По нему даже можно учить белорусский, это такая школа! Он не закостеневший, а разговорный, и в то же вре­мя правильный, литературный. Что бы Короткевич ни описы­вал — деревенский быт или высшее общество белорусского дворянства — не создаётся впе­чатления, что это искусственно.

    — А есть у вас предпочте­ния в современной литера­туре?

    — Не могу сказать, что мно­гое читал. Но то, что довелось прочесть, к сожалению, меня не впечатлило. Я понимаю, что жизнь меняется, в литературе нужны новые подходы и сло­ва… Но часто у молодых авто­ров нахожу для меня что-то неудобоваримое. Приходится, например, пробираться сквозь лабиринты модернизма в язы­ке. О тех же вещах можно ска­зать просто и понятно. На язы­ке Короткевича, Гилевича. Даже Быков… Я очень хорошо отно­шусь к Быкову как писателю. Но вот его белорусский язык для меня тоже сложен. Тем не менее он правдив, честен. Хочется, чтобы так же правди­вы и честны были современные авторы. Пока такого впечатле­ния не возникает. Мало жизни, много игры с формой.

    — В раннем детстве мно­го читали?

    — Я пришёл в первом клас­се в школьную библиотеку и попросил дать мне почитать какую-нибудь книгу. Мне дали, кажется, Маршака. Это была тоненькая книжечка, стра­ниц десять. Я сказал: «Дай­те что-нибудь потолще, это очень быстро прочту». Мне не поверили. Тогда я взял и прочёл эту книгу на глазах у библиотекаря. Уже ко второ­му классу сам ходил в храни­лище и выбирал себе литера­туру. «Войну и мир» впервые прочёл в четвёртом классе. Я был записан в шести библио­теках города и читал всё под­ряд. Мог читать одновременно белорусские народные сказки и «Д’Артаньяна и трёх мушкетё­ров» Александра Дюма. У меня в школе на всех уроках под пар­той лежала книга. А в дневнике часто появлялась запись: «На уроках математики занимался чтением».

    Автор: Елена Чернобаева, фото Марии АмелинойСоветский район

Комментарии (0)